Пальма.

Осторожно, чтобы рук но занозить, отщипывал дед Матвей от «смолья» лучины и по-стариковски вслух сердил­ся:
— Да… Немало добудешь… добу­дешь тут… Нет, видно, все, отдобывал­ся… Все уж теперь!
Сухие, с круглыми суставами пальцы сами собой сложили лучинки стопкой, переломили о колено, сунули под по­ленья в печь. «Да-а… жди удачи! Дожи-да-айся…— думал старик, вглядываясь в загудевший огонь.— Не доглядел! У-у ты, язва!».
Рыженькая лайка Пальма молчала, спрятав нос в передние лапы. Бока ее чуть заметно раздулись. Она была сукота и гоняться за зверем, как ни ста­ралось, не могла.
«Не фартит, елки-палки…— В груди Матвея что-то защекотало и потянулось вверх, к горлу.—Наохотился! Думал, хоть ишо разок по тайге побегаю, мо­жет, соболька добуду… Добы-ыл… До­будешь с тобой».
Пальма отмалчивалась и все стара­лась забиться куда-нибудь подальше в уголок.
— Што ж теперь? Назад нада!.. Дед поднялся с корточек, крякнул, постоял, ожидая, когда уймутся «му­равьи» в отсиженных ногах, покосился на Пальму и побрел к лежанке. У стола он задержался, отрезал ломоть хлеба и, сказав: «Жри», кинул его Пальме — та не шевельнулась. Матвей потоптался на месте, почесал худую свою спину, снял с полки и развязал котомку; достал са­хар, толстую палку колбасы; отрезал пахнувшим сосновой смолой ножом два куска: побольше оставил на столе, по­меньше швырнул собаке. Кусок ударил­ся о ее голову и отскочил в угол — Пальма тихонько взвизгнула, съежилась, ожидая еще ударов… Матвей опять рассердился, но ничего не сказал, а только махнул рукой и сел на нары. Котелок на печке потихоньку заводил свою таеж­ную песню. Дед Матвей достал из кар­мана полушубка прутики смородины, переломил их и сунул в кипящую воду…

А Пальма все лежала неподвижно; думала о чем-то, виновато и обижено ткнув голову в передние лапы.
— Ну-у… будет. Пальме.. Ну хватит! Иди-ка!
Собаке поднялась и, слегка извиваясь телом, опущенными головой и хвостом подошла и доверчиво спрятала нос у деда в коленях — ей самой было досадно, что все так нехорошо получилось.
— Чо уж теперь… ладно… — Он по­гладил собаку своей жесткой, как деревянная лопаточка, ладошкой по голове потрепал за ушами и подтолкнул в угол к колбасе.
— Съешь пойди… Съешь, Пальма.. Но обижайся. — Пальма благодарно взглянула на него, вздохнула и пошла в указанный угол.
Потом Матвей напился душистого чаю с сахаром, съел черный хлеб с колба­сой — и опять загрустил… На хотелось ему возвращаться ни с чем, не наохотившись, не набегавшись по тайге…
— Удружила ты мне… удружила, — ворчал дед Матвей. — Уж шут бы с то­бой, да знаешь ли… обидно всеж-таки, может, последний раз уж теперь.
Пальма опять опустила голову и по­ползла под лавку…
— Да ладно уж… чо теперь гово­рить!— Матвей встал, неслышно прошел в больших катанках туда и сюда, сел на лежанку, посидел с минуту, прилег — и быстро поднялся.
— Чо жо, а? Эть идти надо… АА-я яй!..— Он, но торопясь, с неохотой надел пахнувший овчиной и воздухом полушу­бок. Просунул руки в лямки котомки, шевельнул плечом, осмотрелся. Пальма поняла, что охота окончена, и никак не могла скрыть своей радости: царапала лапой дверь, скулила и все озиралась на хозяина. «На ночь-то глядя, оно, ко­нечно бы, и но надо, — подумал дед Матвей, — да чо высидишь?». И еще раз вздохнув, надавил корявыми паль­цами на дверь.
Сплошной белой стеной шел снег. Бы­ло темно, тихо и празднично. Дед Мат­вей выдернул из снега скрипнувшие рем­нями «камусья», положил на снег, встал и аккуратно обвязал ноги. Пальма, пере­катываясь с задних лап на передние, сделала несколько прыжков в глубоком снегу и остановилась.
— Сичас уж, сичас! — Он оттолкнул­ся и неожиданно легко и бесшумно по­катился по косогору вниз к ручью. Паль­ма взвизгнула и, «ныряя», побежала сбо­ку и чуть впереди. Дед Матвей, ловко лавируя меж лохматых частых елей, скатился в лог и, не останавливаясь, не прибавляя и не убавляя шага, пошел вниз, туда, где ручей падал в Кедро­вую.
— Вот добежим до Кедровой, тогда и до Шумихи-то рукой подать, а там — дорога,— говорил дед Матвей собаке, отставшей и тащившейся теперь уже на по целику, а лыжней.-— Домой придем, я тебе сенца свеженького в конуру бро­шу— вот оно тепло-то и будет…
Пальма догадалась по голосу, что дед Матвей простил ее наконец, благо­дарно заскулила в ответ, вильнула спи­ной и прыгнула вперед, слегка наступая на задки ускользающих лыж. Она не могла понять, что с ней такое случилось. Всегда у нее была одна забота: хорошо служить Матвею, но теперь, когда в ее утроба зародилась новая жизнь, служение хозяину отошло на второй план — и Пальма ничего не могла с этим поделать.
Все так же, не прибавляя и не сбавляя шага, дед Матвей то обходил густо вставшие на пути сучковатые ели, то, нагнувшись до самой земли, скользил под упавшей лесиной, то обходил буре­лом косогором; а Пальма, не доставая лапами твердой опоры, «ныряла» сле­дом за ним.
— Наделали мы с тобой долов, наделали дак наделали… Ай-я-яй! — Матвей опять слегка начал сердиться, но теперь на себя: зачем поздно в такой снег залез а тайгу, собаку за собой потащил; самому не сидится, так других-то бы уже не неволил… — Ишь, снежина-то какая!
Дед остановился и, громко хлопав, постукал лыжу о лыжу — над самой го­ловой что-то вдруг зашуршало, и к но­гам, мягко ухнув, упал целый сугроб. И тотчас то здесь, то там стал срываться и падать на землю, оставляя в воздухе белые завесы, скопившийся на ветвях снег; черно-зеленые лапы, освобожде­на, легко взлетали вверх, раскачива­лись и опускали на землю все новые и новые лавины — дед Матвей быстро поворачивал голову ко всякой рванувшей­ся вверх ветви, ожидая увидеть соболя…
Пальма, конечно, видела, что никакого соболя нет, но из деликатности притворялась, будто тоже что-то учуяла: пру­жинно перебирала задними лапами и даже тявкнула раза два на вершины елей, искоса взглядывая на деда Мат­вея, пока тот не понял, наконец, что снег падает сам собою, от тяжести. «Го­лодному петуху все зерно снится»,— по­думал старик и опять полез на косогор, обходя еловый завал. Тут же, за буре­ломом, он наткнулся на след… След едва заметный, заваленный снегом. По глубине и неровности борозды, непарно поставленным ямкам было ясно, что это след либо человека без лыж, либо… Дед быстро посмотрел в одну сторону, другую, присел… Два дня назад, когда он проходил мимо этого бурелома, здесь было чисто. Сердце застучало гул­ко и часто. Нарисовав «камасьями» веер не снегу, дед быстро развернулся. Паль­ма смотрела на наго, подняв уши и чуть наклонив голову вбок. Матвей постоял немножко молча, затем сладким шепо­том подозвал собаку и ткнул пальцем в след:
— Нюхай… нюхай, Пальмочка… Ню­хай.
Он тащил Пальму за шерсть на загрив­ке, совал ее носом в «ямки», но запаха не было, и Пальма только повизгивала, чувствуя себя кругом виноватой.
«Ах ты, пятнай тебя!» — выругался дед, встал, снял шапку, пригладил прилипшую ко лбу прядку волос и прислу­шался. Снег заметно редел; поднимался северный ветер, и тайга уже стонала зловеще и глухо. Дед Матвей сотни раз слышал этот голос тайги и даже любил, но сейчас ему стало не по себе: единственным убежищем он видел почему-то только избушку. Но тут же представил себе, что сказали бы мужи­ки, если б узнали, как он от медвежьего следа убежал в зимовье!.. Дед по­косился на Пальму, как бы желая убе­диться, что она ничего такого не заметила — собака положила морду на пе­редние лапы и точно спрашивала поднятыми кругляшками бровей: «Что же стоим-то?»
— Сичас, сичас! — дед Матвей снял с плеча «тулку», переломил, вы­нул дробовые патроны, достал две патрона из самого края патронташа и легко всунул в стволы. Пальма вскочила, напряженно глядя то на хозяина, то вниз по ручью…
— Да нет ничо, Пальмочка, ничо,— успокоил старик и пошел несуетливым быстрым шагом. Теперь в каждом дви­жении его появилась особенная, сковы­вающая осторожность, и, если случалось треснуть сучку, он застывал, резко хватался за ремень на плече и долго-долго прислушивался: страшнее медве­дя-шатуна не может быть в тайге ничего… Забеспокоилась и собака: она так же часто замирала, слушала, нюхала воздух, но, не уловив ничего, фыркала носом и с веселым любопытством смот­рела на деда Матвея.
Наконец ручей кончился. Вышли в Кедровую. Горы по бокам здесь стояли шире и не так отвесно, и даже сам воз­дух, казалось, опять посветлел. На одной из елей дед Матвей заметил поползня. Птичка, чуть слышно шурша, шла по стволу вниз головой, выискивая что-то в чешуйках коры. При виде ее на душе деда стало веселей и спокойней.
Он шел все так же быстро, слушая, как мягко похлопывают задки «камусьев» о снег.
— Доберемся, Пальма, уж теперь скоро и доберемся: впереди Шумиха — а там и дорога.
Дед Матвей приостановился и, чуть покрутив головой влево и вправо, толч­ками продул ноздри: одну — другую… И вдруг Пальма, болезненно взвизгнув, прыгнула в сторону и, разбрасывая пе­редними лапами снег, сделала несколько скачков вверх по косогору. Хвост ее закрутился в кольцо, шерсть не загрив­ке вздыбилась. Дед Матвей сел, дро­жащими пальцами распутал ремни, сту­пил с «камусьев» в снег и сразу прова­лился по пояс — так, что дух захватило. Подняв ружье вверх, мелко-мелко пере­ступая с ноги на ногу, начел оттаптывать вокруг ели площадку. Матвей уже чу­ял, что медведь где-то рядом, и только не понимал, почему тот до сих пор таится. Он уже вытоптал широкую, с тол­стой елью посередине, площадку, а мед­ведя все не было…
Пальма стоила на прежнем месте, и только хвост ее время от времени чуть- чуть вздрагивал. Матвей, сунув пальцы правой руки в рот и привалившись пле­чом к стволу дереве, тоже замер, только глаза его лихорадочно прыгали от дереве к дереву… Прошло еще минут десять. Снег посинел окончательно. Сумерки все больше сгущались в ночь. Дед при­ложил приклад к плечу и чуть не ахнул: мушка почти не угадывалась… Ружье в ослабевших от страха руках показалось непомерно тяжелым.
— Пальма… Пальма! — позвал он чуть слышно. Собака на мгновенье обер­нулась и опять напряглась, как пружи­на…— Сю! Пальма, сю!
Пальма жалобно взвизгнула, присела и прыгнула — раз, еще раз и еще…— в ту сторону, откуда они только что вы­шли. И тут же, на ровном месте в десяти шагах от Матвея как будто взорвалось: сквозь полетевшие вверх и в стороны белые комья он увидел что-то бурое, неожиданно быстрое… Рыжей полоской мелькнула собака. Все смешалось в клубок и, поднимая вихрь снега, покатилось к нему! Матвей прыгнул в сторо­ну — оступился, упал, не помня себе, вскочил на ноги… Пальме, заливаясь пронзительным лаем, впивалась в мед­ведя, повисала на нем и, опережая уда­ры когтей, всякий раз отлетала назад…
Дед Матвей не помнил, как очутился за деревом — тут же с вихрем снега пронесся зверь, резко сел не задние лапы, затормозил, повернулся к нему и съежился для последнего прыжка. Матвей в ужасе вытянул руки с ружьем, стараясь, как палкой, отгородиться им от зверя — треснул выстрел, незаметно, почти что неслышно.
Дед дернулся и открыл глаза: мед­ведь в трех шагах от него, бешено скалясь, заворачивал голову в бок и назад, распускался всем телом и оседал. От вто­рого выстрела голове его мотнулась вверх и плавно упала. Матвей, не отры­вая глаз от зверя, переломил ружье, стал вытаскивать гильзы, роняя их в снег, достал пулевые патроны, но никак не мог заложить в ствол. Он постоял, прислонившись к ели, но, не сумев удержать дрожания коленей, сел.
Лес шумел все громче. Крепнущий ветер жег щеки, визжал в ружейных стволах. «А убил… А-е? Убил ведь!» — наконец приходя а себя и по-новому ве­село возбуждаясь, думал Матвей. Поси­дев так с минуту, он наклонился вперед и, помогая себе руками, поднялся. Медведь лежал с сильно вытянутой мордой странно неподвижно и, казалось, медленно опускался на снег.
Вдруг дед Матвей замер, оглянулся назад и, сунув ружье прикладом в снег, кинулся за ель к косогору. Упругая вет­ка хлестнула в лицо. Он шагнул вправо — и остановился. Земля качнулась под ним, поплыла — он схватился за грудь и застыл с открытым ртом, не в силах ни набрать воздуха, ни выдохнуть.
Пальма лежала на боку со свободно вытянутыми в стороны лапами, с чуть закинутой назад головой. Ветер шевелил ее рыжую шерсть, от этого она все боль­ше и больше светлела и будто растворялась…
— Собачушка…Собачушка…— просто­нал Матвей.—Как же это?..
А тайга гудела все громче; где-то, гулко хлопал, застучал сухостой; про­тяжно и тоскливо скрипели сосны на склоне, а снег, подхваченный вьюгой, уже катился по поляне белыми волнами, зметая все следы.

М. Шадрин
“Охота и охотничье хозяйство” №12 – 1979

Назад к содержанию.