По следам таежной кошки.

Рысь была золотой. Я мог в этом по­клясться! Неслышной тенью скользну­ла она по стволу березы и замерла на сгибе дерева. Жили только глаза — два громадных изумруда, излучавших гнев.
Через минуту зверь заволновался, рва­нулся вверх, продираясь сквозь хрупкие от мороза ветви. Зверь искал выход. На снегу, давясь злобным лаем, метались собаки, большие и сильные псы цара­пали белый ствол, в ярости крушили густой ерник, подпрыгивали, щелкая зу­бами. Это был боевой танец разъярен­ных преследователей, лишенных права на честный бой.

Кошка взглянула вниз, обнажила клы­ки и, выгнув спину, приготовилась к последней схватке.
…Мы гнали ее от Волчьего ключа. По глухим распадкам, косогорам и речкам. Собачьи голоса рвали промерзшую ти­шину, тайга наполнялась острым нетер­пением погони. Перед крутым взлобком опытный Чурман обрезал зверю ход. В невероятном прыжке кошка кинулась к наклонной кедрине, пробежала по шур­шащей коре и… нос к носу столкнулась с Волчком. Бесстрашный пес атаковал первым. Он был в воздухе, когда ост­рые, как турецкие ятаганы, когти вцепи­лись в его незащищенное брюхо. Снеж­ный смерч метнулся к вершинам кед­ров. Потом снег опал, и мы увидели собаку. Волчок полз, неловко подгибая лапы, оставляя за собой кровавый след.
— Что ты, дурашка, драться ле­зешь? — укоризненно ворчит Михаил Иванович Куницын.— Она таких забияк, что орешки щелкает. Ну, не скули, бе­долага, сейчас полегчает.
Он берет пса на руки и бережно не­сет к саням.
А погоня уже гремит где-то в Почто­вой пади. Теперь по рысиному следу идут две собаки — Чурман и Тарзан. Рысь то взлетает на деревья и несется верхом, то стремительно мчится по за­мерзшей речке, едва касаясь сверкаю­щего льда. В березняке собаки взяли ее в «клещи». Она было бросилась на Чурмана, но старый рысятник отскочил за лесину, не принимая сражения. Знал мудрый пес цену кошачьим объятиям. «У него шрамов, поди, больше шер­сти,— говорил перед охотой Куницын.— Шесть десятков с Чурманом кошек сло­вили»,
Собаки наскакивали на зверя, кружи­лись в быстром хороводе, с каждым кругом сужая кольцо. И кошка не вы­держала: чуть спружинили сильные ла­пы, зверь оказался на березе.
— Теперь держись подальше, ребя­та,— не ровен час прыгнет.
Михаил Иванович надевает специаль­ные ботинки и не спеша поднимается на соседнее дерево. Зверолову скоро шестьдесят, только глядя на него о том не подумаешь. Крепкий, словно море­ная лиственница, с решительной мед­вежьей хваткой, он легко взбирается по скользкому стволу.
Вот они рядом — человек и кошка. Сейчас начнется поединок. Даже соба­ки притихли. Сидят, подняв к небу мор­ды, изредка взвизгивая от желания пус­тить в ход зубы. Длинный прут отвле­кает внимание зверя. Кошка норовит поймать прут лапой. Шипит. Куницын осторожно подводит петлю с ограничи­телем. Кошка разгадала маневр. Взлете­ла на самую макушку. Вибрирует, по­трескивая, березовый хлыст, глубже ухо­дят в дерево рысиные когти. Надо дать ей условиться и попробовать еще раз. Петля над самой головой. Терпение, терпение… Неосторожный шаг может толкнуть зверя на решительный посту­пок. Два года назад в кедраче у Безы­мянного ключа Михаил Иванович с по­мощником Василием Шмелевым загнали сразу трех рысей. Брать самую крупную полез Василий. Сорокакилограммовый кот шипел в пяти метрах от охотника.
— Не торопись, Василий,— крикнул с земли Куницын.— Дай ему передых.
Но Шмелев уже протянул петлю. В следующую секунду зверь прыгнул…
Справиться с таежной кошкой на де­реве — дело безнадежное. Треск сучьев и крик человека слились в один звук. Шесть часов гнал Куницын лошадей по лесным дорогам. Он привез в больницу последний вздох своего помощника.
— С тех пор на дерево только сам лезу,— говорит Куницын, не отрывая взгляда от пламени костра.— Зверь — существо нервное, раздражительное. С ним ласковое обращение требуется, иначе скандалить начнет. Не так давно росомаху словил. Надо бы спеленать ее, как следует. А я — в мешок, да на ло­шадь. Не успел ногу в стремя поста­вить, мой Гнедко в небо взвился. Цап­нула его тварь кусучая сквозь мешок. Челюсть у нее чугунная! Конь, значит, стойки делает, а я в снегу лежу. Хо­рошо узду не упустил, не то бы три­дцать верст до деревни пехом…
Деревня Мурамцовка расположена в 140 километрах от Иркутска. Место сол­нечное, веселое. В сильные морозы, ко­гда ночи особенно ясные, поднимаются над избами Мурамцовки белые свечи пахучего дыма. Тянутся к полированно­му небу и, чуть-чуть не достав до гро­мадных звезд, застывают.
В большом пятистенном доме Куницыных тихо и тепло. Пофыркивает за бревенчатой загородкой новорожденный теленок, в сенях тоскливо ворчит рысь. У русской печи хлопочет Евгения Ми­хайловна — хозяйка дома. Дом этот еще старик Куницын «на собственном горбу из лесу вынес». Сильный был мужик. Ладонью оглоблю перешибал, а в охоте ему равных не было, почитай, до самой Лены. Добывал соболя, белку, медведей. И сына сызмальства к охоте приучать стал. В десять лет парень первого зай­ца стрелил, в шестнадцать с отцом на медведя пошел.
— С батиной легкой руки и прирос я к тайге, можно сказать, печенкой,— Ми­хаил Иванович листает страницы семей­ного альбома и рассказывает разные ис­тории.— Во, взгляни на батю- Бородища, что метла, а спина с этот комод будет. Два стегна сахатиных от Волчьего клю­ча на горбу приносил. А это — я. На фронте…
За плечами Куницына — вся война: бо­лота Белоруссии, снега Смоленщины, го­ры Кавказа. Пять лет под пулями. Вер­нулся в Мурамцовку, вначале поднимал колхоз — «мужиков-то не густо было». А как дела наладились, вернулся к ста­рой должности егеря Магаданского охотничьего хозяйства. Угодья его зани­мают 65 тысяч гектаров: лесистые горы, степи, говорливые речки и тихие озере. В иных местах тайга свирепая, будто ле­ший прошел. Охотники говорят: «Одной парой ног не обойдешься».
Лоси, косули, медведи, рыси, глухари и рябчики — обитатели таежных деб­рей — главная забота Куницыиа. Лет де­сять назад организовал Михаил Ивано­вич в деревенской школе кружок «Дру­зья природы». С тех пор ребята ведут подкормку в снежные зимы косуль, изюбров. Перед сенокосом распугивают косачиные выводки с лугов, чтобы не попали глупые птенцы под острые зу­бы носилки.
— Я у них за генерала вроде,— сме­ется Куницын.— Каждый день доклады­вают, что в лесу видели. А то вопро­сами мучать начнут: «Отчего глухарь весной поет?», «Почему медведь зимой спит?» Не отобьешься…
Ранними утрами, когда ночь еще дремлет в глухих распадках, выезжает егерь на объезд своих угодий. Неслыш­но ступает Гнедко по мягкой пороше. Лес нахохлился, словно усталый старик. Недоверчиво смотрит из-под разлапис­тых еловых ветвей. Полыхнул в ернике язычок — колонок. Собаки заволнова­лись, натянули поводки. По закрайкам ключа — четкие следы. Ночью прошли на болото кормиться лоси.
Медленно оживает лес. Выдал на ста­ром пне четкое соло дятел и притих. Попробовали сиплые голоса кедровки. Синички подняли на смех неудачных певцов. Но вот взял первую солнечную ноту серый снегирь: «Ти-ти-т… и, и, ти- ти». Плавно режет морозный воздух чи­стейшая песня. Егерь улыбается: полве­ка слушает он эти песни, но каждый раз будто впервые. За большим мшис­тым камнем дорожка сворачивает в Тихую падь. Знакомое место. Декабрь­ской ночью встречал здесь браконьеров. Три парня на тракторе К-700 шарили мощной фарой по лесистым склонам. Попадет в луч света коза — слепнет. Стоит бедная, попискивает. Тут ее и кончают. Браконьеры уже возвращались с охоты. Оставалось обогнуть камень, а там до деревни час ходу. Но неожи­данно в свете фар появился человек. Стоял он на дороге — не объедешь. Свирепо рявкнул клаксон, а человек словно в землю врос — стоит. Громад­ная машина остановилась в нескольких сантиметрах от егеря. Дышит в лицо жаром рокочущий мотор. Трое спрыги­вают с трактора и идут, надвинув на глаза шапки.
— А ну, с дороги! — рычит крепкий с раскосыми глазами бурят.— Под колодиной прописаться захотел, дядя?!
Куницын улыбается почти дружелюб­но:
— Ты, паря, рот шибко не разевай, морозно, как бы ангину не схватить.
— Зачем привязался? Не твое добыли.
— Это точно: не мое добыли. Народ­ное. Перед народом и ответите.
У высокого водителя не выдерживают нервы. Холодно вспыхивает в руке нож. Браконьер тут же летит в снег, неле­по раскинув длинные ноги.
— Плохо шутишь, паря.
Куницын прячет нож в карман полу­шубка.
Дальше идут все вместе. Водитель размазывает по лицу рукавом грязные слезы:
— Вгорячах я. Попугать хотел.
Михаил Иванович молчит. Что тут ска­жешь? Много видел он браконьеров, вначале злобных или надменных, через минуты — жалких.
…А день между тем разгулялся. Ти­хая падь осталась позади вместе с не­приятными воспоминаниями. Проверил козьи кормушки на полянах, убрал с дороги сваленную ветром лесину. Тро­нул коня.
Февраль. Надо мужиков предупре­дить, чтобы собак на цепь посадили, в то начнут по насту коз давить. Неожи­данно Чурман взлаивает: рысь почуял. Куницын пробует пальцами след.
— Ложная тревога, брат. След-то вче­рашний, зачирел уже.
Пес забавно крутит головой. Слуша­ет. Чурману — восемь лет. Морда седи­ной тронута, широченная грудь, хвост в два витка. Он лучший среди шести со­бак егеря. В мать Чурман удался, в Вол­гу. С ней Михаил Иванович начинал ло­вить первых кошек. Волге нынче семна­дцать исполняется… Последнюю рысь гнала она прошедшей осенью. Кило­метров шесть шла роено. Потом легла на след и жалобно завыла: «Все, хо­зяин, отработалась*. Куницын плакал. Сидел на пеньке и плакал. Где-то гро­мыхали задорные голоса Волгиных сы­новей, а он смотрел на старую уста­лую собаку. И утрата промелькнув­ших, как погоня, лет вдруг почувство­валась особенно остро. Вспомнилось седому таежнику, как держала эта невз­рачная собачонка за «штаны» разъярен­ного медведя, как после недели блуждания по соболиному урочищу вы­вела обессиленного хозяина к зимовью. После каждой охоты подводил он Волгу к карте и показывал город, куда отправ­лялась отловленная кошка:
— Вишь, старуха, где наша Муська прописалась?
Волга сидела задумчивая, будто пони­мала всю серьезность Муськиной мис­сии. Более 50 зоопарков мира имеют рысей и росомах, отловленных Михаи­лом Ивановичем, США, ФРГ, Болгария, Япония… Отношение у охотника к этим зверям различное. Росомаху не любит: «Пакостный зверь. На лабаз заберется — продукты растащит, в капкане соболя сожрет. Ни жалости в ней, ни благо­родства— браконьер». О рыси говорит теплее: «Такого охотника сыскать надо. На что волк дока в охотничьих делах, но до рыси ему далеко. Лапки мяконькие. Идет за козой — снежинки не по­тревожит.»
Всех кошек в доме Куницыных назы­вают Муськами, а заботится о них Ев­гения Михайловна. Кормит мясом, чис­тит клетки. И звери становятся добрее. Трутся крутыми лбами о железную сет­ку, ласково мурлычет при ее прибли­жении. Иногда к клеткам подходит Волга. Щурит подслеповатые глаза, до­бродушно помахивает хвостом: «Как по­живаешь?» Рысь ворчит, и Волга со вздохом возвращается на крыльцо: раз­говор не получился.
За рысью, которую мы отловили в Почтовой пади, через месяц приехал молодой дрессировщик. Ходил по дво­ру, с равнодушным видом рассматривая ладные, без единого гвоздика сработан­ные постройки. Перед клеткой остано­вился, широко расставив ноги в модных полусапожках. Взял прут и сунул его между решетками. Кошка вырвала прут.
— Строптива!
Уязвленный артист схватил метлу и черенком прижал Муську в угол. Хо­зяйка отвернулась, ссутулившись, ушла в избу. Тогда к нему подошел Куни­цын.
— Брось метлу, гражданин хороший, и собирайся.
Артист растерянно улыбнулся:
— Но я приехал, чтобы выбрать…
— В плохие руки зверя не отдам.
Вы получите свои деньги,— с гоно­ром начал дрессировщик.
— Я все сказал, паря.
Фыркнул мотор за воротами. Эхо по­катилось к седой полоске леса. Из глу­бины клетки в широкую спину Куницы­на смотрели два громадных изумруда…

Л. Мончинский
“Охота и охотничье хозяйство” №10 – 1974

Назад к содержанию.